?

Log in

«Раз Живой Журнал существует, должен же кто-нибудь в нем писать.
- Но ведь уже тысячу раз писали! – сказал Лавуазьян.
- Он существует, - вздохнул писатель, - и с этим приходится считаться.»

To Whom It May Concern

В конце позапрошлого года в сети появился принадлежавший Набокову том собрания сочинений Пушкина.

http://arks.princeton.edu/ark:/88435/st74ct10s

Рассматривая маргиналии на полях пушкинских произведений обнаружил несколько небольших но занимательных с точки зрения "редакторской эволюции" текста набоковских пометок к строкам "Медного Всадника".

Сначала хотел осветить интригу редакторских правок этого произведения, связанную с набоковскими помарками в ЖЖ-сообщении, но материала оказалось многовато для Ж.Журнального формата. Поэтому, почти год пролежавшую в е-залежах заметку выложил на своей "Авторской странице". Кому интересно, полистайте...

Интрига добавленной точки.
(Набоковские пометки на полях «Медного всадника»)

А вот и Плейбой.

Полюбопытствуйте.
Так в первозданном виде выглядели английские переводы "Соглядатая", "Отчаяния", нескольких рассказов.

--- Набоковский Playboy.---

Плейбой, в отличие от НьюЙоркера, вовсю иллюстрировал набоковские произведения, разбавляя их в свою очередь соблазнительными рисунками и фотографиями.

Особенно выразительно они "преподнесли" читателю английскую версию рассказа "Адмиралтейская Игла":

АдИгла.JPG
Английский Набоков в Нью-Йоркере.
не хватает только рассказа Natasha, 2008.06.02.

Даже любопытно как сам Набоков относился к подобной манере издания своих, подчас весьма трагических произведений, таких как "Рождество", "Защита Лужина", Ultima Thule" на фоне пошлого рекламного глянца и вперемежку с вульгарными cartoons.

Начинаешь догадываться "из какого сора" выросло, например, стихотворение "The refrigerator awakes" или какой подарок припрятан для сексо-шопоголиков от литературы (или для массового читателя (что почти одно и то же)) в подтекстах "Лолиты", или почему, как только появилась возможность, писатель, как в свое время от германской чумы, сбежал из этого американского рая.

Надо бы найти еще Набокова в Playboy-е...

Аманда-Мод

V. Nabokov
Pale Fire

I was brought up by dear bizarre Aunt Maud,
A poet and a painter with a taste
For realistic objects interlaced
With grotesque growths and images of doom.

/Меня воспитала милая эксцентричная тетушка Мод,
Поэтесса и художница со склонностью
К конкретным предметам вперемежку
С гротескными разрастаниями и образами смерти.
пер. В. Е. Набоковой /

Герберт Уэллс
Бэлпингтон Блэпский

Тетя Аманда была моложе Клоринды, она была замужем, но пережила своего мужа; это был присяжный поверенный, по имени Кэтерсон, личность ничем не замечательная; он оставил ее бездетной, с очень недурным состоянием, но она каким-то образом утратила всю ту предприимчивость, которой отличались ее сестры. Она теперь относилась ко всему с трезво-благодушной шутливостью и находила столько забавного в жизни, что даже кое-что записывала, но от печатания воздерживалась из-за родных. Просто она иногда говорила разные смешные вещи.

Ночь. Цикады. Pale Fire.

И. Бунин
Цикады (СЗ26 1925)
Ночь (Собр соч т.3 )

"В этой млечности есть зеркальность; но на горизонте сумрачно, зловеще: это от Юпитера и оттого, что там, в южном небосклоне, нет почти звезд.
Юпитер, золотой, огромный, горит в конце Млечного Пути так царственно, что на балконе лежат чуть видные тени от стола, от стульев. Он кажется маленькой луной какого-то иного мира, и его сияние туманно-золотистым столпом падает в зеркальную млечность моря с великой высоты небес, меж тем как на горизонте, в силу противоположности со светом, мрачно рисуется как бы темный холм.
И непрестанный, ни на секунду не смолкающий звон, наполняющий молчание неба, земли и моря своим как бы сквозным журчанием, похож то на миллионы текущих и сливающихся ручьев, то на какие-то дивные, все как будто растущие хрустальной спиралью цветы...

V. Nabokov
Pale Fire

For we are most artistically caged.
And there's the wall of sound: the nightly wall
Raised by a trillion crickets in the fall.
Impenetrable! Halfway up the hill
I'd pause in thrall of their delirious trill.

/А еще есть стена звуков, еженощная стена,
Возводимая осенью триллионом сверчков.
Непроницаемая! На полпути к вершине холма
Я останавливался, заполоненный их исступленной трелью.
пер. В. Е. Набоковой/

И. Бунин
Цикады (СЗ26 1925)
Ночь (Собр соч т.3 )

"Умствуют ли мириады этих ночных, степных цикад, наполняющих вокруг меня как бы всю вселенную своей любовной песнью? Они в раю, в блаженном сне жизни, а я уже проснулся и бодрствую. Мир в них и они в нем, а я уже как бы со стороны гляжу на него".

V. Nabokov
Pale Fire

That's Dr. Sutton's light. That's the Great Bear.
120 A thousand years ago five minutes were
Equal to forty ounces of fine sand.
Outstare the stars. Infinite foretime and
Infinite aftertime: above your head
They close like giant wings, and you are dead.
The regular vulgarian, I daresay,
Is happier: he sees the Milky Way
Only when making water.

/Вот свет у доктора Саттона. Вот Большая Медведица.
120 Тысяча лет тому назад пять минут равнялось
Сорока унциям мелкого песка.
Переглядеть звезды. Вечность впереди
И вечность позади: над твоей головой
Они смыкаются, как гигантские крылья, и ты мертв.
Обычный мещанин, я полагаю,
Счастливее: он видит Млечный Путь,
Лишь выйдя помочиться.
пер. В. Е. Набоковой/

И. Бунин
Цикады (СЗ26 1925)
Ночь (Собр соч т.3 )


«Сладок сон работающего! И нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими, и есть с веселием хлеб свой, и пить в радости сердца вино свое!» Что есть ночь? То, что раб времени и пространства на некий срок свободен, что снято с него его земное назначение его земное имя, звание, — и что уготовано ему, если он бодрствует, великое искушение: бесплодное «умствование», бесплодное стремление к пониманию, то есть непонимание сугубое: непонимание ни мира, ни самого себя, окруженного им, ни своего начала, ни своего конца.

<...>

Вечным желанием одержим я не только стяжать, а потом расточать, но и выделиться из миллионов себе подобных, стать известным им и достойным их зависти, восторга, удивления и вечной жизни. Венец каждой человеческой жизни есть память о ней, — высшее, что обещают человеку над его гробом, это память вечную. И нет той души, которая не томилась бы втайне мечтою об этом венце. А моя душа? Как истомлена она этой мечтой, — зачем, почему? — мечтой оставить в мире до скончания веков себя, свои чувства, видения, желания, одолеть то, что называется моей смертью, то, что непреложно настанет для меня в свой срок и во что я все-таки не верю, не хочу и не могу верить! Неустанно кричу я без слов, всем существом своим: «Стой, Солнце!!» И тем страстнее кричу, что ведь на деле-то я не устрояющий, а разоряющий себя — и не могущий быть иным, раз уже дано мне преодолевать их, — время, пространство, формы, — чувствовать свою безначальность и бесконечность, то есть это Всеединое, вновь влекущее меня в себя, как паук паутину свою.
А цикады поют, поют. Им тоже оно дано, это Всеединое, но сладка их песнь, лишь для меня горестная, — песнь, полная райской бездумности, блаженного самозабвения!
Юпитер достиг предельной высоты своей. И предельного молчания, предельной недвижности перед лицом его, предельного часа своей красоты и величия достигла ночь. «Ночь ночи передает знание». Какое? И не в этот ли сокровенный, высший час свой?
Еще царственнее и грознее стал необъятный и бездонный храм полнозвездного неба, — уже много крупных предутренних звезд взошло на него. И уже совсем отвесно падает туманно-золотистый столп сияния в млечную зеркальность летаргией объятого моря. И как будто еще неподвижнее темнеют мелкие деревья, ставшие как бы еще мельче, в этом скудном южном саду, усыпанном бледною галькой. И непрестанный, ни на секунду не смолкающий звон, наполняющий молчание неба, земли и моря своим как бы сквозным журчанием, стал еще более похож на какие-то дивные, всё как будто растущие хрустальными винтами цветы... Чего же наконец достигнет это звенящее молчание?
Vladimir Nabokov
The Real Life of Sebastian Knight

An old Russian lady who has for some obscure reason begged me not to divulge her name, happened to show me in Paris the diary she had kept in the past. So uneventful had those years been (apparently) that the collecting of daily details (which is always a poor method of self-preservation) barely surpassed a short description of the day's weather; and it is curious to note in this respect that the personal diaries of sovereigns - no matter what troubles beset their realms - are mainly concerned with the same subject.

/"Одна старая русская дама, просившая, неизвестно почему, не оглашать ее имени, показала мне однажды в Париже дневник, который вела в былые времена. Может показаться, что те годы настолько были не отмечены событиями, что коллекционирование ежедневных мелочей (жалкий способ самосбережения) едва заходило далее краткого описания погоды; забавно, что и дневники монархов — какие бы бедствия ни сотрясали подвластные им страны — освещают по преимуществу тот же вопрос". перевод (лучший, IMHO) А. Горянина и М. Мейлаха/

Современные записки №14, 1923г.


В разделе "Культура и жизнь" статья - "Дневники Николая II и Александры Федоровны"

События, записываемыя Николаемъ II, какъ-то особенно преломлялись подъ его перомъ. Такie факты, какъ, напримеръ,
московское возстанiе 1905 г., грозное значенiе котораго, казалось, должно было быть ясно и царю, записываются имъ въ
томъ же тоне, теми же общими словами, какъ и остальныя обыденныя происшествiя изъ его повседневной жизни, при чемъ разсказываются подробности мало существенныя и часто случайныя.
стр. 401

Небезъинтересно заметить, что Николаю II свойственна та-же любовь къ метереологическимъ наблюденiямъ, которая
присуща его отцу и его брату Георгiю. Но въ то время какъ Александръ III и рано умершиi в. к. Георiй Александровичъ съ редкою аккуратностью отмечали въ своихъ дневникахъ ежедневную температуру воздуха, Николай II менее педантиченъ въ этомъ отношенiи и ограничивается такими бюллетенями, какъ: «холодно», «день пасмурный», «вечеромъ шелъ снегъ»
и т. п.
Последнiй дневникъ Николая II обрывается лишь за несколько дней до его насильственной кончины.

стр. 402

И продолжая тему "источников", отметим, что следующей в этой рубрике, на стр. 409, идет статья:

А. ПЕТРИЩЕВЪ
О корабле православiя.

В "Защите Лужина":

"В таком случае мы одноклассники! - воскликнул тот. - Моя фамилия Петрищев. Помните меня? Ну, конечно, помните! Вот так случай. По лицу я вас никогда бы не узнал. Нет, не вас, - тебя. Позволь, Лужин... Твое имя-отчество... Ах, кажется, помню, - Антон... Антон... Как дальше?"
Набоков В.
Адмиралтейская Игла

"На днях, в русской библиотеке, загнанной безграмотным роком в темный берлинский проулок, мне выдали три-четыре новинки, - между прочим, Ваш роман "Адмиралтейская Игла".

О милостивая государыня, о госпожа Сергей Солнцев, как легко угадать, что имя автора - псевдоним, что автор - не мужчина!"


"Адмиралтейская Игла" - как известно, одно из рабочих названий столь высоко ценимого Набоковым романа А. Белого (тоже "псевдоним" Бориса Бугаева) "Петербург".

Да и в связи с его автором в рассказе Набокова - "госпожой Сергей Солнцев", вот что пишет об А. Белом В. Ходасевич:

"Золотые кудри падали мальчику на плечи, а глаза у него были синие. Золотой палочкой по золотой дорожке катил он золотой обруч. Так вечность, «дитя играющее», катит золотой круг солнца. С образом солнца связан младенческий образ Белого.
...
Умер он, как известно, 8 января 1934 г., от последствий солнечного удара. Потому-то он и просил перед смертью, чтобы ему прочли его давнишние стихи:

Золотому блеску верил,
А умер от солнечных стрел.

Думой века измерил,
А жизнь прожить не сумел".

Набоковское "госпожа Сергей Солнцев" в отношении к А. Белому может быть понято также как указание на женско-стихийный, безличный склад творческого, интеллектуально-художественного портрета А. Белого.

О чем в "Самопознании" Н. Бердяев писал:
«Андрей Белый, индивидуальность необыкновенно яркая, оригинальная и творческая, сам говорил про себя, что у него нет личности, нет "я". Иногда казалось, что он этим гордился».
В. Набоков
из стихотворения «Слава»

«Признаюсь, хорошо зашифрована ночь,
но под звезды я буквы подставил
и в себе прочитал, чем себя превозмочь,
а точнее сказать я не вправе.
Не доверясь соблазнам дороги большой
или снам, освященным веками,
остаюсь я безбожником с вольной душой
в этом мире, кишащем богами
.
Но однажды, пласты разуменья дробя,
углубляясь в свое ключевое,
я увидел, как в зеркале, мир и себя
и другое, другое, другое.



В. Ходасевич.
Из сборника «Путем зерна»

Про себя

II

Нет, ты не прав, я не собой пленен:
Что доброго в наемнике усталом?
Своим чудесным, божеским началом,
Смотря в себя, я сладко потрясен
.

Когда в стихах, в отображеньи малом,
Мне подлинный мой образ обнажен,—
Все кажется, что я стою, склонен,
В вечерний час над водяным зерцалом,

И чтоб мою к себе приблизить высь,
Гляжу я в глубь, где звезды занялись.
Упав туда, спокойно угасает

Нечистый взор моих земных очей,
Но пламенно оттуда проступает
Венок из звезд над головой моей.
1919.

Признаюсь, хорошо зашифрована ночь,
но под звезды я буквы подставил
и в себе прочитал, чем себя превозмочь,
а точнее сказать я не вправе.
Не доверясь соблазнам дороги большой
или снам, освященным веками,
остаюсь я безбожником с вольной душой
в этом мире, кишащем богами.
Но однажды, пласты разуменья дробя,
углубляясь в свое ключевое,
я увидел, как в зеркале, мир и себя
и другое, другое, другое.

1942, Уэльслей, Масс
Набоков В.В.
Дар

«Эту группу увидел изнутри, сквозь дверцу, Юлий Филиппович Познер, бывший репетитор Яшиного двоюродного брата. Быстро высунувшись, – это был напористый и уверенный господин, – он поманил Яшу, и тот, узнав его, вошел к нему.
«Очень удачно, что я встретил вас», – сказал Познер и, обстоятельно пояснив, что едет с пятилетней дочкой (сидевшей отдельно у окна и прижимавшей мягкий, как резина, нос к стеклу) проведать жену в родильном приюте; вынул бумажник, а из бумажника визитную карточку и, воспользовавшись невольной остановкой вагона (соскочил на повороте контактный шест), вечным пером вычеркнул старый адрес и надписал новый.
<…>
Впоследствии Яшина мать показывала визитную карточку, Dipl. Ing. Julius Posner, на обороте которой Яша карандашом написал: «Мамочка, папочка, я еще жив, мне очень страшно, простите меня»».

?Мог ли этот Юлий Филиппович Познер (Julius Posner), спешащий в столь трагический для Чернышевских момент в родильный приют и имя которого случайно оказалось на Яшиной предсмертной записке, намекать/перекликаться/указывать в романе на другого Познера? Современника и тезку Набокова, поэта выпустившего в 1928 г. в Париже довольно мрачный сборник «Стихи на случай». Жонглирующий темами жизни и смерти, рождения и самоубийства.


Полностью книгу можно почитать на сайте «Докусфера»
Электронный Фонд Российской Национальной Библиотеки.


Вот лишь некоторые поэтически-тематические примеры созвучий:

Читать далее...Collapse )